?

Log in

No account? Create an account
70 лет назад, 27 ноября 1942 года, в далеком французском городе Шабри умер мой земляк, великий русский писатель Михаил Андреевич Осоргин. Там и похоронен. Светлая Память.

Из вступления Ольги Юрьевны Авдеевой к роману М. А. Осоргина «Времена»:
Осоргин не уставал повторять, что жизнь человеческая – краткий миг, шаткий мостик между двумя вечностями, путь по которому должен освещаться не осуждением, а пониманием. Труден был этот путь для разорванного на части поколения Осоргина – и для эмигрантов, и тех, кто остался в России. Близкий друг Осоргина Андрей Соболь покончил жизнь самоубийством. Последние письма Соболя к Осоргину о положении писателя в Советской России, где «каждое маленькое право на честность покупается огромной болью», рвут душу: «Писать я никому не буду, объяснять ничего не буду, ибо перед сном надо только чистенько умыться, переодеться во всё чистое и сказать миру – солнцу, моей Собачьей Площадке, Москве моей, близким моим, – про себя, только про себя: прощайте и не сердитесь». (Осоргин Мих. Трагедия писателя // Последние новости. 1929. № 3100. 17 сентября).
Тоска и отчаяние – это пережил и Осоргин, но ему помогали мысли о вечном возрождении, помогала вера в Россию, которая должна восстать из пепла. «Оглянись на далекое прошлое и подумай о том, как многого не было; столь же многого не будет, – писал Осоргин А. И. Бакунину 15 октября 1941 года. – Не будет и нашей России, только останется земля, на которой она была в период нашей жизни... И я не знаю, чего России желать, совершенно не знаю…». (Cahiers du Monde Russe et Sovietique. Vol. XXV (2-3)/ Avril – Septembre 1984. Paris).
В Шабри Осоргин написал третью часть книги «Времена», ставшей одной из вершин русской мемуарной литературы. «В этой повести превосходно всё, и я жалею, что не могу процитировать из неё целые страницы», – (Алданов М. Предисловие // Осоргин Мих. Письма о незначительном. Нью-Йорк, 1952. С. 18) писал М. А. Алданов.
«Солнечный луч воспоминаний» был для Осоргина «поклоном далекой стороне», попыткой возвращения на родину, невозможного физически, но «для мысли границ пока ещё нет». (Ocoргин М. Без событий // Последние новости. 1938. 5 окт. № 6371). «И в самый последний момент, – писал Осоргин, – в голове человека неожиданной световой вывеской загорается имя городка, забор переулка и номер дома, в котором он появился на свет. Очертя голову, он летит туда через сотни границ, боясь опоздать, сшибая столбы и трубы, топча посевы, парки, асфальт. Перед ним задача – явиться в дом своего рождения и оборвать нить жизни на той же самой постели. Он нетерпеливо звонит, ему открывает незнакомое лицо, без чёрточки родственной, и резко говорит: «Ничего прежнего не осталось...» Дверь захлопывается перед его носом. Сидя на ступенях лестницы, истоптанной чужими ногами, он заливается глупыми детскими слезами». (Там же).
Лучшей традицией русской литературы Осоргин считал великодушие. Считал, что отход от него вёл в никуда – к «попугайному отклику на злобу дня», к надоевшему «трактованию французского любовного треугольника». (Осоргин Мих. Литературные размышления // Последние новости. 1936. № 6671. 3 июля). Цель своего пути Осоргин видел в «неустанных поисках истины», в «насаждении любви». «Человечность – основа русской литературы, холодные писатели, неверующие, нелюбящие, не понимающие жертвенности, не прощающие ошибок, презрительные – у нас не вырабатываются. Начнут блестяще – и лопнут без особого треска... Критик может кривить рот в усмешку, а всё-таки лучшие на свете книги написаны большими сердцами». (Осоргин Мих. Куприн // Последние новости. 1930. № 3354. 3 июля).

55 лет назад 23 ноября 1957 года в итальянском издательстве Фельтринелли вышел в свет роман Бориса Пастернака "Доктор Живаго". Полтора года на Пастернака оказывалось  давление руководством Союза писателей и ЦК компартии, требовали, чтобы он отозвал свой роман из издательства для внесения изменений в текст. Ему угрожали смертью и арестом, чтобы он отказался от своего произведения. Отправляли Фельтринелли письма от имени Пастернака. На угрозы он ответил заведующему отделом культуры ЦК и главе Союза писателей: "Если за право писать правду, которую я хорошо знаю, приходится платить страданиями, вещь, впрочем, совсем не новая, я готов платить". После выхода книги в свет Пастернак писал Фельтринелли: "Вы послужили достижению прекрасной и истинной цели. Я страдал и стыдился того, что создал себе имя такой малостью, как несколько разнородных стихотворений... Именно в подробной прозе, стоившей долгой и трудной работы, возможно было положить конец этому тягостному и постыдному положению и тем открыть новую главу в моем призвании, новый период своей жизни, бесконечно запоздалый, но пришедший в конце концов. Судите сами, насколько я Вам благодарен за помощь!" Так начинался путь романа "Доктор Живаго" к читателям. Поздравляю всех поклонников творчества Бориса Леонидовича с сегодняшним юбилеем. Читайте роман, открывайте для себя вновь его глубину и потаенный смысл.

Тихогорские реалии «Доктора Живаго»

Сергей Артемов

Всемирно распространена версия о том, что прообразом города Юрятин из романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго» является Пермь. Мы не только доказываем, что Юрятин располагается в другом месте, но и называем прототипов Аверкия  Микулицына.

Аверкий Микулицын

Ключ к разгадке нескольких тайн «Доктора Живаго» мы подобрали, изучив литературную биографию Аверкия Степановича Микулицына – управляющего Варыкинскими заводами Крюгера. О Микулицыне, «прирожденном и постоянном рабочелюбце», в романе рассказывает Анфим Самдевятов: «Двадцать пять лет тому назад Микулицын студентом Технологического института приехал из Петербурга. Он был выслан сюда под надзор полиции. Микулицын приехал, получил место управляющего у Крюгера и женился. <...> Скоро у супругов родился сын. Из поклонения идее свободы дурак отец окрестил мальчика редким именем Ливерий. <...> После смерти жены Аверкий Степанович женился вторично» [4: 260-261].

  О том, что у литературного персонажа управляющего Варыкинскими заводами имеется не один прототип, Борис Пастернак указывал  в карандашной рукописи седьмой части, не вошедшей в роман. «Каждому из приехавших, Антонине Александровне, ее отцу и ее мужу Дмитрий Иванович (в окончательном варианте романа – Аверкий Степанович – Авт.) с первого взгляда кого-нибудь напоминал. Действительно, он должен был походить на целую группу лиц манерой бриться, стричь низко волосы и причесывать их гладко на пробор, разговаривать сквозь зубы, держа трубку с табаком в углу стиснутых челюстей и другими манерами, сознательно вырабатывавшими общий для всех них тип сильного волей и выдержкой <...> человека» [4: 597].

  Рассказывая о Микулицыне, Самдевятов добавляет: «Да чуть не забыл подробности: эсер, выбран от края в Учредительное собрание». «Так ведь это очень важно», – заметил Юрий Живаго [4: 261-262].

«Ультра настоящий еврей»

Ухватившись за важную подсказку, мы изучили списки депутатов Учредительного собрания. Результат превзошел все наши ожидания. Среди десятка депутатов, выбранных (нет, не от Пермской!) от Вятской губернии съездом крестьянских депутатов и эсеров, мы нашли фамилию Збарского [6:  298].

Литературная биография Микулицына совпадает с биографией Збарского и в следующих важных подробностях: он, как и Борис Ильич, в юности был революционером, за свою революционную деятельность отчислен из учебного заведения, работал управляющим заводами, состоял в партии социалистов-революционеров, избирался председателем Совета рабочих завода, дважды был женат, в первом браке воспитывал сына.

Микулицын, как и Збарский, был очень добрым человеком. Пастернак пишет: «Микулицын преступно добр, добр до крайности. Пошумит, покобенится и размякнет, рубашку с себя снимет, последнею коркою поделится» [4: 260]. «Б. И. Збарский, – вспоминает его сын Илья, – был человеком необычайно добрым и отзывчивым» [1: 42].

  Поэтому с уверенностью можно утверждать, что прототипом литературного персонажа Аверкия Степановича Микулицына является Борис Ильич Збарский, спасший от призыва на фронт, а, возможно, и от смерти на поле боя Бориса Пастернака.  

Пастернак появился рядом со Збарскими в поселке Всеволодо-Вильва (Пермская губерния) в январе 1916 года.  Збарский предложил Борису Леонидовичу должность конторщика на химических заводах З. Г. Рейнбот-Резвой, вдовы Саввы Морозова.

В письме к матери в январе 1916 года со станции Всеволодо-Вильва Борис Пастернак дает своему начальнику следующую характеристику: «Збарский (ему только 30 лет, настоящий, ультра настоящий еврей и не думающий никогда перестать быть им) за познанья свои и особенные способности поставлен здесь над трехсот-численным штатом служащих, под его ведением целый уезд, верст в шестьдесят в окружности, два завода, хозяйство и административная часть, громадная почта, масса телеграмм, поездки к губернатору, председателям управ и т. д. и т. д. <...> Збарский здесь хозяин, и если надо будет, он может что угодно сделать, хотя лучше бы я этого не писал» [2: I, 166 ].

Збарский и в самом деле мог сделать что угодно, так в начале 1916 года  он разработал простой и оригинальный способ производства наркозного хлороформа, который был намного дешевле иностранного, и получил патент на свое изобретение. Борис Ильич, по рекомендации директора Бондюжских заводов Л. Я. Карпова, приглашавшего его на работу, решил предложить организовать производство хлороформа Товариществу П. К. Ушкова. С этой целью Борис Ильич обратился к техническому директору и члену правления С. Д. Шеину. И. Б. Збарский  (сын Бориса Ильича) и П. Ф. Николаев пишут о Шеине: «Это был талантливый инженер с большим деловым размахом. Он принял Збарского очень радушно <…>. Шеин разъяснил Борису Ильичу, что дело Ушковых является теперь собственностью акционерного общества, но он владеет большинством его акций и по существу фактический хозяин всего. Заметив замешательство Збарского от полученной информации, Шеин сказал: «Вас удивляет, наверное, что я стал крупным буржуем, не правда ли? Дело очень просто – я шел по улице, а там валялись миллионы, я их подобрал. Вот и все» [1: 57-58]. Збарский сообщил Шеину о своей работе с хлороформом и Сергей Дмитриевич предложил ему заключить договор и стать заведующим новым заводом в Тихих Горах [1: 58].

  В конце мая 1916 года от Товарищества П. К. Ушкова пришло письмо: «Для наблюдений по постройке и пуску завода покорнейше просим Вас выехать в наш Бондюжский завод теперь же, не дожидаясь высылки Вам договора, который будет отправлен нами немедленно по его обработке  С. Д. Шеиным» [1: 58-59].

  Когда Борис Ильич приехал в Тихие Горы,  ему сказали, что Сергей Дмитриевич уже два дня находится в ресторане в Елабуге, где и подписывает все бумаги. Збарский отправился в Елабугу. «В ресторане за большим, длинным столом сидели человек двадцать, заметно подвыпивших, во главе стола – крупный, представительный С. Д. Шеин, в нем чувствовался хозяин – окладистая борода, уверенные, неторопливые движения. Когда Борис Ильич подошел к нему и начал объяснять цель своего посещения, Сергей Дмитриевич прежде всего предложил ему присоединиться к компании и выпить водки. К делам он вернулся позже» [1: 63-64].

Семья Б. И. Збарского поселилась в Тихих Горах. «Село располагалось на очень высоком правом берегу Камы, где река образует большую излучину. Напротив находились Бережные Челны» [1: 64].

  О реке, на берегу которой расположился город Юрятин, Борис Пастернак в «Записках Патрика» сообщает: «Это была Рыньва в своих верховьях. Она выходила с севера вся разом как бы в сознанье своего речного имени <…>. Ее созерцание создавало заводи. Самая широкая была под нами. Здесь ее легко было принять за лесное озеро. На том берегу был другой уезд» [5: 250]. Как видим, описание Збарским Камы в районе Тихих Гор и Пастернаком Рыньвы в районе Юрятина похожи: высокий, крутой берег и широкая излучина. Тихие Горы в то время входили в состав Вятской губернии, а  Бережные Челны –  в состав Уфимской.

На Бондюжском химическом заводе Б. И. Збарский приступил к созданию нового производства для получения хлороформа. За покупкой  необходимого оборудования ученый выезжает в Москву. Там он близко сошелся с семьей Пастернаков. Отец писателя, известный художник Леонид Осипович Пастернак, нарисовал тушью портрет Збарского, который Борис Ильич берег до конца жизни.

  В Москве Збарскому становится известно, что Бориса могут призвать в армию и отправить на фронт. Он предложил Пастернаку поехать в Тихие Горы и устроиться на завод, чтобы получить освобождение от призыва в армию.

  В октябре 1916 года Пастернак уже работал на Бондюжском химическом заводе, где  собралась вся компания, ранее проживавшая во Всеволодо-Вильве. Младший брат Бориса Збарского Яков стал принимать активное участие в общественной жизни заводских рабочих. Соблюдая строжайшую конспирацию, Анна Самойловна Карпова, жена директора завода, ссыльный большевик Сергей Николаевич Гассар и Яков Ильич Збарский организовали на Бондюжском заводе нелегальный рабочий кружок. Собирались обычно у нефтяных баков, особый режим охраны которых и недоступность для посторонних создавали благоприятные условия для занятий. [7: 48; 8: 19]  Вероятно, Борис Пастернак вспомнил об этих нефтяных баках, излагая промышленный ландшафт на окраине Юрятина: «По концам поля краснели высокие круглостенные нефтехранилища» [4: 257].

В Тихих Горах и Елабуге семья Збарских пробыла до августа 1918 года, а затем переехала в Москву. Уехал из Варыкино и Аверкий Степанович, в романе он больше не появляется. Поэтому и мы не будем рассказывать о дальнейшей жизни Бориса Збарского.

«Сероглазый Джек»

  В рассказе Самдевятова об Аверкии Микулицыне мы сознательно не упомянули «морскую» составляющую его образа. Пастернак пишет о Микулицыне: «У «самого» другие слабости: трубка и семинарская славянщина: «ничтоже сумняшеся, еже и понеже». Его поприщем должно было быть море. В институте он шел по кораблестроительной части. Это осталось во внешности, в привычках. Бреется, по целым дням не вынимает трубки изо рта, цедит слова сквозь зубы любезно, неторопливо. Выступающая нижняя челюсть курильщика, холодные серые глаза» [4: 261].

  К Борису Збарскому эта характеристика не подходит, значит, у литературного персонажа Аверкия Микулицына был еще один прототип. Микулицын трудился управляющим заводов Крюгера, а его первый прототип Борис Збарский работал заведующим центральной лабораторией. Управляющим же (а точнее – директором) Бондюжского завода был Лев Яковлевич Карпов. Борис Пастернак, начав работу на этом предприятии, в октябре 1916 года так писал родителям и сестрам:  

  «Сам Л. Я. Карпов – страшно не подходит фамилия – английский, сероглазый Джек с проседью, широкие плечи, высокий, окутанный дымом, приятно-глухим грассированьем, – два-три взмаха футбольных штиблет: столовая – кабинет, два тех же взмаха: кабинет – столовая и, на ходу какая-нибудь мальчишески недоконченная мысль, размашисто и косолапо созданная за столом, донесенная до кабинета и донесенная потом обратно: – словом плавает в меняющихся как облака – несовершенствах молодого британского типа настолько же, насколько Пепа (Б. И. Збарский – Авт.) пускает сквозь зубы струю напряженных совершенств. Корабельный юнга, недостает трубки, – voila: где у Пепы – подзорная труба или корнет-а-пистон – у Карпова – чубук с выпяченной губой» [3: 270-271].

  Оставив Аверкию Микулицыну манеру «цедить слова сквозь зубы любезно, неторопливо», «приятно-глухим грассированием» Пастернак наделил Александра Громеко. «Юрий Андреевич с наслаждением слушал тестя. Он обожал эту хорошо знакомую старомосковскую речь нараспев, с мягким, похожим на мурлыканье громековским подкартавливаньем» [4: 179].

  Первоначально Борис Пастернак намеревался обратить внимание читателей на другую особенность Микулицына произносить звуки, но впоследствии отказался использовать ее в романе. «Аверкий Степанович произносил звук «л» по-светски плавно, на польский манер. Он говорил: суава богу. Или: этот чеовек меуко пуавает. Он действительно не расставался с трубкой, которая представляла неотделимую черту его облика и участвовала в формировании его слога, потому что свои слова и мысли он составлял в промежутках между разжиганием ее, когда она потухала, и затяжками и попыхиванием из нее, когда она разгоралась» [4: 602].

  «Л. Я. К[арпов], директор, щепетилен и мнителен до крайности, что трудно вяжется с его умом, добрым сердцем и способностями недюжинного интеллигента», ― жаловался в письме к родителям Борис Пастернак, сообщая, что он чуть было не сделался жертвой этих двух черт характера Карпова [2: II, 176].

Мнительность, болезненная подозрительность, недоверчивость ― эти черты характера проявились у Аверкия Микулицына когда семья Живаго приехала в Варыкино: «Понимаете ли вы, какая вы для меня опасность, в какое положение вы меня ставите? <...> И без вас не сладко. Собачья жизнь, сумасшедший дом. Все время меж двух огней, никакого выхода. <...> Очень весело будет за вас под расстрел идти» [4: 270].

  Между характеристикой Микулицына, данной Самдевятовым, и характеристикой «окутанного дымом» Карпова, изложенной Пастернаком, можно найти немало сходства. Несомненно, вторым прототипом Аверкия Микулицына является Лев Яковлевич Карпов.

Юрятин и Варыкино

  Составляя план работы над одним из эпизодов романа, Борис Пастернак записал: «Стрельников смещен и тайное его покровительство прекращается. Побег в Варыкино. Поселяются в пустующей квартире Микулицыных (В предвидении этого очень подробно описать домик их вначале). М[ожет] б[ыть], скопировать с директор[ского] дома во Вс[еволодо]-Вильве или в Тих[их] Гор[ах]. Но с обрывом и широким видом, <...> целым многоцветным ковром, сотканным из деревьев в овраге» [4: 631].

  Перед вечерним чаепитием в первый день пребывания в Варыкино Ю. А. Живаго и его тесть А. А. Громеко вышли на крыльцо подышать свежим воздухом. Рассуждая о том, что они будут делать на следующий день, Юрий Андреевич сказал: «А угол, который он [Микулицын] предлагает, мы видели проездом, когда пересекали парк. Знаете, где? Это зады господского дома, утонувшие в крапиве. Деревянные, а сам он каменный. Я вам с телеги показывал, помните? Там бы я стал рыть и грядки. По-моему, там остатки цветника. Так мне показалось издали. <...> Дорожки надо будет обходить, пропускать, а земля старых клумб, наверное, основательно унаваживалась и богата перегноем» [4: 272].

  Директорский дом во Всеволодо-Вильве, в котором жили Збарские и Пастернак, был деревянным. Совершенно очевидно, что дом Микулицыных Борис Пастернак «скопировал» с директорского дома усадьбы Ушковых в Бондюге. На территории усадьбы имелись цветочные клумбы, за которыми следили садоводы-татары.

  Попутно заметим, что Лев Карпов послужил прототипом еще одного литературного персонажа – главного директора «Объединения Малояшвинских и Нижневарынских» заводов «хлорного, хромпикового Льва Николаевича Голоменникова» из повести «Уезд в тылу» «Записок Патрика», «имя которого, ныне покойного, известно по нескольким институтам, которым оно присвоено» [5: 243-244]. После скоропостижной кончины Л. Карпова в 1921 году его имя было присвоено Московскому научно-исследовательскому физико-химическому институту и  Бондюжскому химическому заводу.

Зимой 1916-1917 годов, приезжая в Бондюгу по служебным делам, Борис Пастернак останавливался в доме Карповых. Он подолгу занимался с детьми хозяев дома, учил их рисовать, играть на рояле. Особенно привязался Борис Леонидович к старшему сыну Карповых – Володе. Их дружба продолжалась до последних дней жизни Пастернака.

Мы установили, что прототипами литературного персонажа Аверкия Микулицына были Б. И. Збарский и Л. Я. Карпов, работавшие на Бондюжском химическом заводе. Следовательно, прообразом Крюгеровских заводов в романе «Доктор Живаго» и Объединения Малояшвинских и Нижневарынских заводов в повести «Уезд в тылу» стали Бондюжский и Кокшанский заводы купцов Ушковых – «Товарищество химических заводов П. К. Ушкова и К°». «Бывшее имение Варыкино, близ города Юрятина» – это имение купцов Ушковых в деревне  Бондюге, находящейся недалеко от Тихих Гор.

Кроме химических заводов в Нижнем Прикамье и Поволжье Ушковы владели изрядной территорией размером более полутора тысяч десятин, из которых около девятисот семидесяти занимали хвойные леса. Этот лесной массив, упоминаемый в романе «Доктор Живаго» как Варыкинский лес, Ушковы называли Кокшанской лесной дачей. Это вновь подтверждает мысль о том, что Бондюга – это Варыкино. А Юрятин находится где-то рядом. Мы помним, что Юрий Живаго ездил верхом на лошади в Юрятинскую библиотеку и вечером возвращался домой. По всей вероятности, литературный Юрятин создан Пастернаком из трех населенных пунктов: Елабуги (события, улицы, дома), Сарапула (географическое положение, улицы, дома) и Тихих Гор.

Жизнь распорядилась так, что в конце 1916 года в Тихих Горах встретились три уникальных человека: Лев Карпов,  Борис Збарский и Борис Пастернак. Эта встреча предопределила появление в романе “Доктор Живаго” города Юрятина и имения Варыкино, где пересеклись судьбы Юрия Живаго, Ларисы Гишар, Виктора Комаровского, Павла Стрельникова, Анфима Самдевятова и десятков других литературных персонажей всемирно известного романа «Доктор Живаго».

Библиографический список

1. Збарский Б. И. (1885 – 1954) / И. Б.  Збарский, П. Ф. Николаев. – М.: Медицина, 1990.

2. Начало пути. Письма Бориса Пастернака к родителям (1907–1920). / Вступительная заметка, публикация и комментарии Е. В. Пастернак и Е. Б. Пастернака. // «Знамя». – 1998, № 4, 5.

3. Пастернак Б. Л. Полное собрание сочинений [Текст]: в 11 т. Т. XI. Письма 1935-1953. / Борис Пастернак; сост., коммент. Е. Б. Пастернака и Е. В. Пастернак – М.: СЛОВО/SLOVO, 2005.

4. Пастернак Б. Л. Собрание сочинений в 5-ти т. Т. 3. Доктор Живаго: Роман / Редкол.: А. Вознесенский, Д. Лихачев, Д. Мамлеев и др.; Сост., подгот. текста и коммент. В. М. Борисова и Е. Б. Пастернака. – М.: Худож. лит, 1991.

5. Пастернак Б. Л. Собрание сочинений в 5-ти т. Т. 4. Повести; Статьи; Очерки / Редкол.: А. Вознесенский, Д. Лихачев, Д. Мамлеев и др.; Сост., подгот. текста и коммент. В. М. Борисова и Е. Б. Пастернака. – М.: Худож. Лит., 1991.

6. Протасов Л. Г. Люди Учредительного собрания: портрет в интерьере эпохи: [монография] / Л. Г. Протасов. – М.: РОССПЭН, 2008.

7. Лев Яковлевич Карпов. 1879 — 1921 / В. А. Волков, В. Л. Карпов, Ю. Л. Карпов, К. И. Сакодынский ; отв. ред. Я. М. Колотыркин; АН СССР. — М.: Наука, 1984.

8. Писаржевский О. Н. Страницы жизни большевика-ученого : О Л. Я. Карпове. — М. : Политиздат, 1960.

 

 

М. А. Осоргин – М. А. Булгаков. Перекличка в ночи

 

Чудаки подобны петухам: они перекликаются в ночи,

среди дня и на заре, не видя друг друга…

Над ними смеются, но только их чудачеством светел мир.

Мих. Осоргин. Происшествия зеленого мира.

 

Общность судеб

В их судьбах много общего: они подвергались гнету большевистского режима (М. Осоргина  на «философском пароходе» выслали из России в 1922 году и не разрешали вернуться  на Родину, М. Булгакова наоборот не выпускали за границу) и постоянно испытывали материальные трудности.  Они оба работали  журналистами.  Булгаков и Осоргин трижды были женаты, но так и не прижили детей. Последний брак для обоих сложился удачнее предыдущих. 

Осоргин был видным масоном, по поводу масонства Булгакова сведения противоречивы. Современники характеризовали обоих писателей как людей чести и совести, всегда сохранявших присутствие духа, веселость и  доброжелательность. Общим может быть еще некий взгляд сверху на происходящие события. Именно такими и должны быть подлинные масоны.

Но главное, самое главное, что объединяло  двух этих чудаков, обитателей «Земли с большой буквы», – одинаковое литературное дыхание. Подтверждением этой мысли служат два романа: «Сивцев Вражек» Михаила Андреевича Осоргина и «Мастер и Маргарита» Михаила Афанасьевича Булгакова. Многоуровневый роман Булгакова, начатый в 1929 и дописанный автором в 1940 году, повествует, в том числе и о том, как могли бы сложиться судьбы главных действующих героев «Сивцева Вражка».

Каким образом изданная за границей книга могла попасть в руки Булгакова? Вероятнее всего, через М. Горького, с которым М. Осоргин был знаком и состоял в переписке с 1904 года. Алексей Максимович так писал автору о первых главах романа «Сивцев Вражек»: «Вы пишете кружевно, бисерно и мягко, сквозь Вашу лирику проблескивает скепсис…» Роман вышел отдельной книгой в феврале 1928 года в Париже в издательстве книжного магазина «Москва».  М. Горький приветствовал появление книги, отметил «оригинальность ее формы» и наличие страниц, задевающих «за душу». И пообещал послать книгу в Москву.

За свой роман Михаил Андреевич получил литературную премию, ушедшую на  поддержку русских эмигрантов и на покупку клочка земли в Сент-Женевьев де Буа. «Сивцев Вражек» мог быть послан Михаилу Булгакову и его братом Николаем, бежавшим из России в ноябре 1920 года вместе с Русской армией генерала П. Н. Врангеля. Николай Булгаков, как и Михаил Осоргин, жил в двадцатые годы прошлого столетия  в Париже.   

Взаимный интерес

Пока нет материальных доказательств того, что Осоргин и Булгаков состояли в переписке. Время было такое, переписка с эмигрантами приравнивалась к измене Родине. Но то, что писатели были интересны друг другу, не подлежит сомнению.

Книга Михаила Булгакова «Дни Турбиных» («Белая гвардия») вышла в парижском издательстве «Concorde»: первый том – в 1927 году, второй – в 1929. Михаил Осоргин, положительно оценивая роман «Белая гвардия», так писал о Николке: «Прекрасным и честным пером художника-психолога нарисованы фигуры братьев Турбиных и нескольких офицеров: в Николке Турбине, юнкере, много от Пети Ростова, — красивый и кристально-чистый образ юноши-патриота… Полковник Най-Турс, оставшийся один у пулемета, чтобы дать возможность уйти юнкерам и студентам сборного отряда, и спасший им жизнь ценою своей жизни, — изумительный образ героя без сусальной лепки. Но все это — дань художника высокому человеческому духу...» (Последние новости. 1929. № 2954. 25 апреля).

Чтобы понять значение этих теплых слов для Михаила Афанасьевича, надо понимать, как складывалась его жизнь в Москве в те годы.  С 1923 года Булгаков часто бывал в гостях у тамплиера П. Зайцева,  которого посещали А. Белый, братья Александр и Михаил Ромм, Б. Пастернак, М. Волошин, В. Вересаев и др.  Московские масоны в двадцатые годы изучали каббалистику и оккультную литературу на квартире жены известного масона Никитина Евдокии – «Никитинские субботники». На этих заседаниях присутствовали: член Великого Востока Франции А. Луначарский, глава розенкрейцеров Б. Зубакин, писатели А. Новиков-Прибой,  Н. Бродский, Ю. Айхенвальд, Л. Гроссман. Здесь не очень-то чтили газетного беллетриста-провинциала Булгакова. Писатель В. Катаев вспоминал: «Он был для нас фельетонистом, и когда узнали, что он пишет роман, – это воспринималось как кое-то чудачество… Помню, как он читал нам «Белую гвардию», – это не произвело впечатления …».  А. Шкловский и вовсе называл дебютанта «рыжим» у ковра, успех которого – «успех вовремя приведённой цитаты».

Булгакова все это раздражало. Ему хотелось доказать развращенной московской масонской богеме, что и он кое-что умеет. По всей вероятности, об этом же свидетельствуют  его предсмертные слова о романе «Мастер и Маргарита», повторенные дважды: «Пусть знают!». Произведение пронизано масонской символикой, а Великий бал у сатаны –    пародия на обряды, совершаемые московскими лжемасонами.

Связь текстов

Бездетной Маргарите, жене «очень  крупного  специалиста» тридцать лет,  «с тех  пор, как девятнадцатилетней  она  вышла замуж и попала в особняк, она не знала счастья». Профессорской внучке Танюше было девятнадцать лет, когда она, мечтая о «надежности»,  вышла замуж за инженера  Петра Протасова. Первую версию своего романа Михаил Булгаков назвал «Копыто инженера». 

Через одиннадцать лет семейной жизни Маргарита стала другой. Рухнула надежда на то, что придут «новые люди», которые  «догадаются,  что новое без  старого фундамента  не выживет,  развалится,  что прежней культуры не  обойдешь,  не отбросишь ее» («Сивцев Вражек»).  Маргарита – это прозревшая и повзрослевшая Танюша. Она ненавидит «надежность», ей не нужен уютный особняк, который она готова променять на скромное жилище Мастера, лишь бы быть рядом с любимым человеком.

Отличие романов в том, что у Осоргина главные герои являются носителями безусловных нравственных ценностей, а у Булгакова положительных героев в общепринятом понятии вообще нет. Кроме Иешуа Га-Ноцри.

Остановимся на эпизодах, сближающих романы, нетрудно заметить, что в нескольких из них действие, начатое в романе «Сивцев Вражек», продолжается в «Мастере и Маргарите».

Объект, тема

М. Осоргин «Сивцев Вражек»

(цитаты)

М. Булгаков «Мастер и Маргарита» (цитаты)

Трамвай

Ошибается  кукушка,

как ошибаются и врачи. И ни один врач не  может  предсказать, когда человека

задавит трамвай.

 

А бывает  и  еще хуже:  только что  человек соберется съездить в  Кисловодск,  – и тут иностранец прищурился на Берлиоза,- пустяковое,  казалось бы, дело, но и этого совершить не может, потому что неизвестно почему  вдруг возьмет – поскользнется  и попадет  под  трамвай!

 

Цвет одежды героинь –  белый и черный, как  противопоставление их духовного состояния

Танюша, с особым ощущением свежести,

прохлады и чистоты, надела белое платье с короткими широкими рукавами…

И эти цветы очень  отчетливо  выделялись  на черном ее весеннем пальто.

Улица Тверская

Она шла бульварами до Страстного, свернула на Тверскую…

Она  повернула с Тверской в  переулок  и тут

обернулась.

Желтые цветы

 

Догадалась женщина  на Арбатской площади поставить ведерко с букетиками

полевых цветов,  и белых,  и желтых,  и незабудок, и анютиных глазок. Танюша

постояла,  посмотрела, приценилась  и  прошла мимо. А  было бы  хорошо нести

букетик  в  руке…

Она несла в  руках отвратительные, тревожные желтые цветы.

 

Одиночество

И  почему она сегодня одна? Среди всех этих встречных людей… нет среди них ни одного близкого, кто бы  думал сейчас не о себе, а о ней, о Танюше…Хоть бы один человек!

 

И  меня  поразила  не  столько  ее  красота, сколько

необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах!

 

Легко и приятно

Прямая аллея была – как жизнь, маня дрожащими бликами солнца, дивуя тенями, уходя вдаль узкой дорогой.  Идти

бульварами было легко и  приятно…

Слушай,  Га-Ноцри,  – заговорил прокуратор…,   – ты когда-либо говорил  что-нибудь  о  великом  кесаре?  Отвечай! …

     – Правду говорить легко и приятно, – заметил арестант.

 

Жизнь – смерть

До изумительности чувствовала Танюша, как легко дышать  и  как ощущение

жизни просто побеждает и  мысль о смертях и самую смерть.

Закинула руки за голову, выпрямилась и громко сказала вслух:

    Я хо-чу жить! Я хо-чу жить!

 

Так вот она говорила, что с  желтыми  цветами в руках  она вышла в  тот день,  чтобы  я наконец ее  нашел,  и что если бы  этого  не произошло,  она

отравилась бы, потому что жизнь ее пуста.

Я  верую!  шептала Маргарита торжественно, –  я верую!  Что-то

произойдет!

Внешность

Она была стройна и  красива.

Она была красива и умна.

Место жительства героинь

Двухэтажный особняк, в котором живет Танюша со своим дедушкой-орнитологом, находится   с «Арбата  направо в переулок… Дальше, по Сивцеву Вражку».

Маргарита Николаевна со своим мужем вдвоем  занимали весь  верх прекрасного особняка в саду в одном из переулков близ Арбата.

Подсолнечное масло

…вниз  по бульвару, со Сретенки

на  Трубную  площадь пробежали,  возбужденно  трепля языками, две  женщины,

вероятно, спеша стать в очередь под подсолнечное масло.

 

Однако неожиданно  возле него столкнулись две женщины,  и  одна из них, востроносая  и простоволосая, закричала  над самым ухом поэта другой женщине так:

 – Аннушка, наша Аннушка! С Садовой! Это ее работа! Взяла она в бакалее подсолнечного  масла,  да  литровку-то   о  вертушку  и  разбей! 

Принцип построения романа, композиция

87 глав, имеющих названия

Мозаичность, панорамность, кинематографичность

32 главы, имеющих названия

(в романе «Белая  гвардия» главы не имели названий)

Мозаичность, панорамность, кинематографичность

О Боге

… шел в Киев старый солдат Григорий. Потому в Киев, что… осталась только прочная вера в сурового Бога, ушедшего из Москвы в мать городов русских, а может быть, и далее.

В нашей стране атеизм никого не удивляет,  – дипломатически вежливо сказал   Берлиоз,    большинство  нашего  населения  сознательно  и  давно перестало верить сказкам о боге.

Последняя глава

романа

Когда прилетят ласточки.

Ласточки непременно прилетят.

Прощение и вечный приют.

Полет Воланда, Маргариты, Бегемота, Коровьева, Азазелло и Мастера.

Такое ощущение, что чудак Михаил Булгаков перекликается в своем романе с другим чудаком – Михаилом Осоргиным. Сквозь расстояния, годы, границы и кордоны одна бессмертная душа шлет другой свое восторженное послание, напоминая нам, смертным, что только «чудачеством светел мир».     

 

Ирина Артемова,

директор издательства «Книжная площадь», Пермь.

artemova_59@mail.ru